Танасейчук Виталий Николаевич

0
26 августа 2013
1458 прослушиваний

Требуется обновление Чтобы прослушать подкаст, необходимо обновить либо браузер, либо Flash-плейер.
Встроить
Текстовая версия

Танасейчук Виталий Николаевич

Энтомолог

Я не видел войну. Я видел ее изнанку.

Закутанный в одеяло поверх пальто, я сижу на высокой груде вещей в самом углу теплушки. Рядом дремлет мама. Спит лежа только пятилетняя сестра. Отец внизу, в кучке людей у гаснущей «буржуйки». Топить ее нечем, на остановках не удалось добыть ни угля, ни дерева. Сквозь щели пробивается душный запах паровозного дыма и тусклый утренний свет, освещая сидящих и лежащих вповалку, жмущихся друг к другу людей. В теплушке человек семьдесят; нам еще повезло — в других больше. Старуха, лежащая ниже меня уже не хрипит, а только странно всхлипывает при каждом вздохе. Наверное, сегодня она умрет, и на остановке ее оставят под насыпью, как остальных покойников. Только грудного ребенка успели похоронить его родители — остановка была долгой.

Около меня — крохотное оконце, затянутое холстом; если оттянуть его и выглянуть в щелку, видишь степь и бредущих куда-то верблюдов. Поезд останавливается: разъезд. Люди выползают из гор вещей, выпрыгивают из вагонов и торопливо испражняются, сидя рядом, без различия пола и возраста. Всех мучит понос. Гудок — и человеческая масса торопливо втекает в теплушки. Отстать от поезда смерти подобно, все паспорта у начальника конвоя. Ведь мы не эвакуированные, мы — спецпереселенцы.

Отец был болен и на очередной остановке не успел взобраться в вагон и повис на железной скобе, служащей подножкой. Мама бросилась к двери, я перекатился через людей вниз, вдвоем мы тащим отца, но сил не хватает, поезд набирает скорость, ноги отца волокутся по земле. Весь вагон видит это, но никто не сдвигается с места. И мама, обернувшись, кричит: «Люди вы или звери?! Помогите же!» И только тогда какой-то мужчина встал и помог втянуть обмякшее тело. Заросшее седоватой щетиной лицо отца было в испарине, но он пытался улыбаться. Мама, отодвинув сестру, уложила его, подогрела на буржуйке воду, сдвинув чужие кружки (никто не сказал ни слова), достала кусок сахара, разыскала какие-то порошки. Через несколько дней сидевшая неподалеку женщина сказала маме: «Вы не представляете, как вы были прекрасны, когда спасали мужа. Вы — настоящая тургеневская женщина». Мама удивленно хмыкнула.

... Я родился в Ленинграде в 28-м году. Родители работали на Мурманской биологической станции и пропадали там почти весь год, оставляя меня на попечение деда. А в 33-м большинство сотрудников станции арестовали за «вредительство». Но было это до убийства Кирова, срока давали небольшие; отец получил три года и отбыл их в Прорвлаге на острове Прорва на Каспии. Потом работал на Волго-Каспийской рыбхозстанции в Астрахани, куда уже перевелась мама. Позднее туда привезли меня.

Весной 41-го я перешел в седьмой класс, а потом случилось двадцать второе июня. Продовольственные магазины вмиг опустели, стало голодновато. Сообщения «от Советского информбюро» становились все страшнее и страшнее.

Восемнадцатого ноября пришел милиционер. «Беги к родителям и скажи, что послезавтра вас переселяют». Отец пошел в Серый дом — узнавать. В городе было много серых домов, но так, с большой буквы, называли только один, и от этого прозвища тянуло серным запахом страха. К вечеру отец вернулся. Да, переселяют. Куда, не говорят. Всех, кто сидел, и всех ссыльных. Можно ехать одному, без семьи. Мама сразу сказала — нет. Расставаться в такое время нельзя, мы можем выжить только вместе.

Мебель, книги, картины раздали друзьям на хранение (почти все уцелело — друзья были настоящие). Нам приносили одежду, белье: «пригодится для обмена». Говорили, что бессмысленно ссылать куда-то одного из лучших знатоков Каспия, когда его знания особенно нужны, ведь рыба — это стратегическое сырье. А потом появилось несколько энкаведешников. Главный, толстенький, с бритой головой и усиками щеточкой, в пенсне, деловито осмотрел комнаты, заглянул в уборную, спросил, какой метраж. «Стервятники слетаются», — думал я, кидая в «голландку» пачки писем и рукописей.

Наутро у пристани стояли две баржи: одна деревянная, сухогрузная и железная, нефтеналивная. Нас направили на сухогруз. Всего «переселяли» около 4000 человек.

У сходен стояли и никого не выпускали ражие солдаты с винтовками, в щегольских белых полушубках. Никогда не думал, что могу чувствовать ненависть к красноармейцам, а тут чувствовал. Я знал, что мой отец никакой не враг и после рассказов мамы о тридцать третьем и тридцать седьмом был убежден, что большинство окружавших нас людей тоже не враги, — за что же нас караулить, зачем увозить? А этим мордастым энкаведешникам место не здесь, а на фронте.

Волга рано замерзла той зимой, и две недели маленький буксир-ледокол волок нас через волжскую дельту к морю. Волок медленно, порой уходя выручать кого-то другого. Уже через неделю я увидел на своем белье первую вошь... Раз в день — раздача хлеба, триста граммов на душу. У мамы в запасе были толокно и лук. Толокно размешивали в горячей воде, сыпали крошеный лук, получалась тюря. Днем на палубе было воистину смешение языков — старики профессорского вида и бойкие парни в клешах, крестьянки в кацавейках и тонные дамы, явно из «бывших». Астрахань — город ссыльных... Начальник конвоя, постоянно пьяный энкаведешный лейтенант объявил: «На лед не выходить, кто спустится — часовые будут стрелять. Шутить я не намерен. Чем больше вас сдохнет, тем лучше для страны». На корму все чаще несли длинные свертки, обвязанные мешковиной или простыней и сбрасывали в воду, перемешанную с осколками льда. А на нефтяной барже, где негде укрыться от 20-градусного холода, люди просто вымерзали.

Ширина

«Я не видел войну. Я видел ее изнанку. Закутанный в одеяло поверх пальто, я сижу на высокой груде вещей в самом углу теплушки. Рядом дремлет мама. Спит лежа только пятилетняя сестра. Отец внизу, в кучке людей у гаснущей „буржуйки“. Топить ее нечем, на остановках не удалось добыть ни угля, ни дерева. Сквозь щели пробивается душный запах паровозного дыма и тусклый утренний свет, освещая сидящих и лежащих вповалку, жмущихся друг к другу людей. В теплушке человек семьдесят; нам еще повезло — в других больше. Старуха, лежащая ниже меня уже не хрипит, а только странно всхлипывает при каждом вздохе. Наверное, сегодня она умрет, и на остановке ее оставят под насыпью, как остальных покойников. Только грудного ребенка успели похоронить его родители — остановка была долгой.»

Двадцать восьмого августа родилась Лиза Чайкина(1918 — 1941), разведчица партизанского отряда, герой СССР. В память об этом мы публикуем воспоминания энтомолога Виталия Николаевича Танасейчука.

Выпуски

Комментарии