Богданова Ольга Николаевна

0
30 октября 2013
2166 прослушиваний

Требуется обновление Чтобы прослушать подкаст, необходимо обновить либо браузер, либо Flash-плейер.
Встроить
Текстовая версия

Я родилась в Ленинграде после войны. Мое детство прошло в большой коммунальной квартире, где жило девять семей. Вспоминаю: вот мне четыре года. Стук в дверь: «Выходи бегать». Я тихо выскальзываю за дверь втайне от родителей. Мы несемся с визгом и шумом по бесконечному петляющему коридору, с поворотом в большую прихожую, до самой кухни, мимо испуганных соседок, пробирающихся с кастрюлями в свои комнаты.

Для меня это было счастье: добежав до стены, звонко ударить ладошками по ее прохладной поверхности, развернуться и помчаться обратно с диким топотом. Наша коммунальная кухня была с огромным столом, проходящим через все помещение. Вдоль стен стояли маленькие столики с керосинками и керогазами. В углу была дровяная плита с конфорками, которую топили торфяными брикетами и дровами. Для этих брикетов и дров был специально приспособлен сарай во дворе.

Часто наша детская компания собиралась на большом «сундуке». Этот сундук принадлежал бывшим хозяевам квартиры, он стоял в прихожей, в уютном темном углу. Там мы прятались от взрослых, слушали истории собственного сочинения, пока нас не обнаруживали и не растаскивали по комнатам родители. В квартире было много детей моего возраста, поэтому мы устраивали общие игры. У одной соседской девочки были красивые книжки на французском языке, с красивыми иллюстрациями к сказкам Шарля Перро. Сказки я знала наизусть, любила перелистывать эти книги и с удовольствием рассматривала картинки.

Наша семья занимала большую комнату с одним окном, которое выходило во двор-колодец. Из окна была видна комната соседей — зеркальное отражение нашей комнаты, даже абажур висел такой же, как у нас.

Когда мне было два года, мама тяжело заболела. Отец не мог справиться с тремя дочерьми-малолетками. Было решено на время маминой болезни нас поделить между родственниками. Меня, самую младшую, отправили к тетке. Помню, я плакала...

Родители работали, старшие сестры учились в школе во вторую смену, а я оставалась в нашей комнате, наедине с мебелью. Это была резная мебель: старинный буфет с птичьими головами, масками львов и когтистыми лапами вместо ножек. Одной в комнате мне было оставаться страшно. В сумерках буфет превращался в огромное чудовище, а рояль в углу — в черного великана. На рояле играли папа и старшая сестра. В хорошем расположении духа папа поднимал крышку и играл этюды Шопена. Я любила стоять рядом и смотреть на молоточки, бьющие по струнам.

В моей семье разговоров о войне старались избегать, забыть руины войны. Старались оградить детей от военных ужасов. Взрослые неохотно делились воспоминаниями, предпочитая охранять детскую психику от излишних подробностей. Наверное, это было характерно для людей того времени. Они верили, что живут в лучшей стране и смогли победить, а цену победы не хотели вспоминать. Кто воевал, помнили о друзьях, вспоминали комические случаи, но детей ограждали от ужасных реалий. Дома и в школе не говорили о войне. День Победы был обычным рабочим днем, а «За победу!» пили только в семье моего приемного дяди, который рядовым прошел всю войну.

Все сложности быта послевоенного времени ложились на плечи моих родителей: тяжело было носить дрова на последний этаж без лифта, простаивать многочасовые очереди за всем. Мы, дети, не воспринимали эту тяжесть. Сейчас я понимаю, как было трудно в то голодное послевоенное время моим родителям поднять троих детей.

Поскольку легче всего было достать муку, мама и соседки пекли пироги с разными начинками. За мукой нужно было отстоять огромную очередь, я с мамой стояла в этой очереди. Выражение «очередь за мукой» стало даже ленинградской поговоркой...

В одни руки давали ограниченное количество муки. Я помню, как маму просили, и она вручала меня «напрокат» впереди стоящим покупателям, чтобы те смогли получить дополнительные пару килограммов.

Раз в неделю мы ходили в баню. Здесь тоже нужно было отстоять очередь, на узкой лестнице, в говорливой и потной толпе. Мама непременно ошпаривала кипятком местные шайки, а меня сажала в принесенный с собой таз. Было очень жарко и хотелось уйти.

Как уходили из нашей семьи в небытие события прошлого, так постепенно стирались и следы Великой Отечественной войны с ленинградских улиц. Послевоенные завалы сразу после блокады были разобраны, город вычищен, дворники с длинными шлангами регулярно отмывали асфальт. Иногда мама говорила: «Тут было здание». Она помнила...

Война закончилась, и взрослые, как дети, считали, что все плохое ушло окончательно и навсегда. Надежда давала возможность жить дальше. Если в то время что-то и было ценное, так это тот детский взгляд, который сохранил непосредственность восприятия и веру в лучшее.

Ширина

«Я родилась в Ленинграде после войны. Мое детство прошло в большой коммунальной квартире, где жило девять семей. Вспоминаю: вот мне четыре года. Стук в дверь: „Выходи бегать“. Я тихо выскальзываю за дверь втайне от родителей. Мы несемся с визгом и шумом по бесконечному петляющему коридору, с поворотом в большую прихожую, до самой кухни, мимо испуганных соседок, пробирающихся с кастрюлями в свои комнаты».

30 октября — начало обороны Севастополя. В память об этом мы публикуем воспоминания Богдановой Ольги Николаевны.

Выпуски

Комментарии